• 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • ЧМГ 2

«Россия и гнозис», 26 - 27 марта 1996 года

« Назад

Вячеслав Иванов. Гностическое понимание мудрости и его продолжение в русском учении о Софии  25.03.1996 15:06

Вячеслав ИВАНОВ
Д-р филолог, наук, профессор

ГНОСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ МУДРОСТИ
И ЕГО ПРОДОЛЖЕНИЕ В РУССКОМ УЧЕНИИ О СОФИИ

Некоторые очень общие представления, связанные с гностицизмом (как он понимался в русской традиции, в особенности, Владимиром Соловьевым), остаются существенными и для современного человечества. Но, с другой стороны, как многие основные представления о религии, философии и культуре, они оказываются и очень древними. Я начну с довольно ранней предыстории.

Основанием для того, чтобы гностические и связанные с ними представления о мудрости сопоставлять с ранними аналогичными образами, которые мы видим в религиях 3-2 тысячелетия до н.э. на Ближнем Востоке, т.е. для того, чтобы установить такую, как минимум, пятитысячелетнюю предысторию нашего понимания Софии, или Мудрости, служит, прежде всего, ветхозаветный гимн Мудрости в книге Притчей («Proverbia»). Полагают, что это одна из самых древних частей Ветхого Завета.

Эта часть Библии чаще всего цитировалась в Древней Руси. Она очень важна для понимания того, что такое София в Древней Руси, для чего ставились соборы, посвященные Софии. (Обычно цитата, о которой я еще буду говорить, приводится в самих храмах.) Это часть Библии, которая, видимо, была сложена где-то во 2-й половине II тысячелетия, т.е. она не менее, чем 3 тысячи лет назад уже существовала. Этот гимн Мудрости оказывается похож на тот, что мы видим в других мифологических и религиозно-философских традициях Древнего Востока.

Мы, по-видимому, очень склонны архаизировать то, что на самом деле было довольно современно в древности. (У меня еще будет случай об этом сказать по поводу Древней Руси.) Очевидно, Древний Восток конца 3-го и начала 2-го тысячелетий был областью перекрестных религиозных влияний. Некоторый их синтез или синкретизм осуществлялся уже в то время. Древние цивилизации не были изолированы друг от друга, а скорее, представляли собой, в конце концов, некое единство при различии языков и при наличии единообразных систем письма.

Представление о том, что у бога, или у главного бога (большинство религий в это время политеистичны), есть некая ипостась, которая называется Мудростью, объединяет несколько разных традиций. Нечто схожее с этим мы видим в Египте, но в особенности в традициях севера Месопотамии, и в самой Месопотамии есть представление, что существует некий главный или древнейший бог, который характеризуется мудростью. Эта Мудрость, сама по себе, может быть предметом поклонения, или богиней.

Последнее время внимание и филологов, и археологов приковано к загадочному народу хурритам, который существовал примерно в той области, где сейчас курды воюют с турецким и иракским правительством (из-за чего это не очень благоприятная почва для раскопок). Тем не менее, прошлым летом мой коллега по университету в Лос-Анджелесе итальянский археолог Бучелатти сделал там некоторые поразительные открытия. Так или иначе, хурритская культура конца 3-го и начала 2-го тысячелетий сейчас нам приоткрывается, и в найденных текстах, в том числе и в двуязычных (хетто-хурритских), которые поэтому мы довольно хорошо можем интерпретировать, есть свидетельства о поклонении мудрости, мудрости бога, которая, что особенно интересно, возможно, носит древнеиндийское имя.

Это значит, что такая традиция восходит к гораздо более раннему времени, чем буддизм. То есть, некий синтез древневосточных представлений и древнеиндийских традиций, тех ближневосточных традиций, которые были продолжены в Ветхом и потом в Новом Завете, начинается гораздо раньше. Это древнеиндийские истоки буддизма, общие с некоторыми истоками ближневосточных семитских традиций.

Я не буду сейчас подробно говорить об этих и других традициях, а перейду сразу к тому, что близко к Библии, хотя хронологически несколько предшествует или почти одновременно с гимном Мудрости, о котором я говорил. Из числа таких замечательных археологических открытий первой половины XX века особенно важна в этом смысле культура северосирийского города Угарита-Рас-Шамра, найденная французскими экспедициями (кстати, совсем недавно вышла хорошая книга переводов угаритских текстов петербургского специалиста по этим культурам Шифмана).

Угаритские мифологические поэмы довольно часто содержат имена персонажей, которые потом появляются и в Библии (например, Даниил). То есть, это культура по языку очень близкая к позднейшей древнееврейской. Там много раз упоминается мудрость бога, которая на угоритском западно-семитском языке называется «h q m — Ъ» (письменность без гласных) и имеет женский род, то есть это точно соответствует позднейшему ветхозаветному древнееврейскому наименованию мудрости. Когда-то Ницше говорил, что по этимологии слов, обозначающих нравственные понятия, можно проследить, что происходит с ними. Русское слово «хохма» имеет то же происхождение, что и это название мудрости (как говорится, это не нуждается в комментарии).

Возвращаясь к более серьезным вопросам, можно отметить, что угаритское слово, соответствующее древнееврейскому «h q m t», это обозначение мудрости как категории, принадлежащей главному богу. В таком значении аналогичные слова мы встретим во всех больших традициях 2-го тысячелетия до н.э., т.е. это, собственно, то, что Древний Ближний Восток выработал к тому времени в некотором религиозном синкретизме, который только сейчас обнаруживается. Но порознь эти факты давно уже установлены, их сходство поразительно, так же, как и сходство многих других вещей, о которых я буду говорить позже.

Гностицизм, когда он появляется, разделяет эти представления о мудрости как существенной части высшего начата мирозда­ния, накладывая на них характерный вообще для гностицизма дуализм. Это можно обнаружить при чтении ранних гностических текстов, теперь нам хорошо известных благодаря открытию копт­ских текстов в Наг-Хаммади в Египте, в том самом Египте, где искал корни гностицизма Владимир Соловьев. Его гностические мистические озарения, происходившие именно в Египте, сейчас предстают еще более удивительными. Так вот, эти египетские находки позволяют нам видеть в раннем гностицизме (сейчас я говорю только о представлении о Софии) и продолжение этих ранних представлений, и наложение на них дуализма.

В этом смысле можно видеть прямое продолжение раннего гностицизма в соловьевском представлении о Софии, в соловьевском биографическом опыте и в биографическом опыте Блока и Белого. Они сами ощушали свою связь с этим ранним периодом гностицизма.

Но я хочу обратить внимание на другое обстоятельство, которое до сих пор мало исследовано историками, занимавшимися предысторией Софии в Древней Руси. Кроме ближневосточного гностицизма и его ближневосточных истоков, современной науке известен центрально-азиатский гностицизм, распространенный вдоль «Шелкового пути». Изданная недавно объемная книга — собрание английских переводов всехгностическихтекстов, открытых за последние десятилетия в Центральной Азии — носит название «Гностицизм на Шелковом пути», и это правильно, потому что речь идет о том, что в тех местах Центральной Азии, которые находились в интенсивном контакте, в том числе и торговом, с тогдашним цивилизованным миром, обнаруживаются существенные области распространения гностических представлений.

Совершенно несомненно, что Древняя Русь имела связи именно с этими областями до принятия христианства. Я сейчас не буду говорить подробно об этом, а приведу вам один, по-моему, поразительный языковой факт. Многое в этой области мы можем установить только с помощью лингвистики, потому что никаких письменных текстов того времени не осталось. Но остались слова, которые были использованы потом в славянских и в частности древнерусских, текстах уже после принятия христианства. Но сами слова ведь существовали до этого. И вот одно слово, имеющее отношение к термину «гнозис», я хотел бы очень коротко прокомментировать.

Термин «гнозис» образован от индоевропейского корня «*gen-» со значением «знать, различать, знать на основании некоторых признаков», поэтому слово «признак» здесь существенно. «Признак» и «знак» — русские слова. Это общеславянское слово, представьте себе, имеет точное соответствие в иранских гностических текстах, согдийских, например. В согдийском среднеазиатском иранском языке, в письменности которого тоже нет огласовок, гностический термин «знак» выглядит как «Zn-k». To есть попросту читалось как «знак». И это, по-видимому, древне-иранское заимствование в славянском языке, заимствование, которое несет на себе уже весь комплекс гностических представлений.

И здесь позвольте мне вторгнуться в актуальную, современную область. А именно, что такое русское язычество? Сейчас приходится видеть по телевидению, что часто устраиваются какие-то языческие церемонии даже на территории Москвы. Но, к сожалению, те, кто их устраивает, ничего не знают о том, чем было русское язычество до принятия христианства.

По-видимому, это была очень сложная религия, располагавшая большим арсеналом отвлеченных понятий. Один пример я только что привел. И, насколько мы можем ее реконструировать, это была религия, примыкавшая к группе тех гностических или испытавших влияние гнозиса религиозно-философских систем, к которым принадлежало манихейство и позднейшее богомильство.

У славян они представляют собой части некоторой разветвленной в Евразии системы представлений, которые проникли и в Древнюю Русь и вообще к славянам до принятия ими христианства и. в какой-то степени, облегчили принятие христианства, потому что христианство пользовалось уже выработавшимся набором представлений.

Таким образом, если пытаться восстановить, какова была религия на Руси до того, как состоялось ее крещение, то, скорее всего, нужно читать гностические тексты, а не устраивать весенние праздники, к которым сейчас пытаются свести язычество. Иначе говоря, те люди, которые думают, что они возрождают Древнюю Русь, на самом деле умаляют тот, довольно высокий уровень религиозно-философского сознания, который, безусловно, был у образованных людей на Руси в течение нескольких веков до принятия христианства.

Немного скажу о том, что существенно с этой точки зрения в древнерусских представлениях о Софии. На эту тему есть новые, легко доступные работы, поэтому я отчасти на них сошлюсь. Я думаю, что наиболее полное, и при этом краткое, изложение основных проблем содержится в статье Мейендорфа «Тема Премудрости в восточно-европейской средневековой культуре и ее наследие» (в изданном несколько лет назад сборнике, посвященном Д.С.Лихачеву, «Литература и искусство в системе культуры») и в других его работах. И. Мейендорф в числе других предшествующих работ, ссылается, в частности, на книгу П.Флоренского «Столп и утверждение истины». Эта работа действительно очень интересна, поскольку Флоренский не только продолжает некоторые мысли Вл. С. Соловьева, которые он цитирует, но и довольно полно анализирует русскую иконописную, изобразительную и архитектурную традицию, связанную с Софией и Мудростью.

И это очень важно вот почему. Вызнаете, что древнерусскую культуру часто называют «молчащей» в том смысле, что ее существенное отличие от византийской традиции (которую во многом на Руси продолжали) заключалось в том, что о многих понятиях не говорилось — они, скорее, обозначались с помощью других знаков, с помощью изобразительных знаков и музыки. К сожалению, наша музыкальная церковная традиция очень изменилась с тех пор, поэтому мы, скорее, можем представить себе музыкальную сторону этой традиции по ее продолжениям в других православных странах, а не в самой России.

Что касается изобразительной традиции, то мы ее достаточно хорошо знаем, и есть интересная сторона исследований Флоренского и продолжавших его авторов (в частности, Мейендорфа), которые на основании изобразительных образов Софии, сочетавшихся с некоторыми цитатами, относящимся к Софии, пытались понять, что же София значила для Древней Руси.

Coфия,— это мудрость бога во всех христианских традициях (в том числе и в гностической). В греческой надписи в Киевской Софии сказано следующее: «Бог посреди города (т.е. Киева, как Нового Иерусалима) — София не поколеблется — Бог помогает ей от раннего утра». А в других надписях цитируется то библейское изречение, о котором я говорил раньше, а именно: много раз повторяется на разные лады цитата о том, что София создала, или сотворила, себе дом.

И то, что Флоренский кладет в основу своего анализа, я думаю правильно. У Флоренского есть одна такая замечательная фраза в этой части «Столпа и утверждения истины». Он говорит, что Бог мыслит вещами, т.е. знаками, вещами, которые превращены в знаки. В чем смысл этого?

Можно говорить о гностическом понимании плохости, худости творения. А почему, тем не менее, творение, когда мы его познаем, становится радостным? София, по учению, которое продолжалось начиная с Древней Руси, сопряжена с радостью, или с веселием. Как говорил Григорий Богослов, «к признакам мудрости принадлежит и некоторая веселость». Почему это возможно, если мир устроен таким образом? А потому, что София превращает его в радостное благодаря своей красоте. Бог мыслит «вещами», это значит, что Бог наполняет вещи Своим содержанием, и в этом смысл Софии-Премудрости Божьей.

Таким образом, изучение русского изобразительного искусства этого времени не только позволяет понять, какими образами, на современный лад мы бы сказали, «кодировалось» понятие «София», т.е., каким образом представлялась София в изобразительном и архитектурном искусстве, но позволяет понять и некоторый комплекс представлений, связанных с Софией и продолженных потом в русской религиозной философии.

В заключение скажу несколько слов о конце XIX и начале XX века. Мне представляется, что особое значение Соловьева состоит в его мистическом опыте, который по разным причинам не только при его жизни, но и в последующих изданиях, уже много лет спустя после его смерти, не полностью был раскрыт. На основании сохранившегося архива Соловьева можно гораздо больше сказать о том, каков был характер его напряженных пожизненных отношений с Софией.

Вы знаете, что в архиве хранится переписка Соловьева с Софией, Это мистический опыт, аналогичный тому, что описан в книге великого англо-ирландского поэта нашего века Йейтса «Vision». А Соловьев в стихах описал только часть, только некоторые свои видения, и не показал этой, продолжавшейся в течение всей жизни, стороны своих отношений с Софией.

По этой причине Соловьев в переписке с людьми, его знакомыми, говорил о том, что у него есть всего только несколько предшественников, называя Бёме, Парацельса и Сведенборга, т.е. людей, у которых был аналогичный мистический опыт. И в этом смысле его последователями и продолжателями были Блок и Белый, у каждого из которых был некий аналогичный опыт. Опыт Блока в наибольшей степени дуалистичен и напоминает ранний гностицизм, на что он сам обращал внимание.

Блок в последние годы своей жизни, когда собирался написать нечто вроде «Новой жизни» Данте, т.е. прозаический комментарий к I тому своих стихов, говорил о том, что в это время в России, (т.е. в последние годы жизни Соловьева и начала жизни Блока и Белого), было нечто аналогичное тому, что было во времена Данте в Италии и в период религиозного откровения в раннем немецком романтизме (в период, описанный, скажем, Жирмунским, в его ранней работе). Но Блока это занимало в последние годы как выражение некоторой реальности, которая восходит к ранним гностическим откровениям.

Иначе говоря, если принимать, как мне представляется разумным, что в иные периоды истории культуры или религии оказывался возможным для культуры контакт с крупными представителями литературы, философии, религии как основной реальностью, то мы увидим, что Россия начала века — существенная страна для общемировой истории этого явления, о котором я коротко говорил.

 

© Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М.И. Рудомино, 1996