• 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • ЧМГ 2

«Новиков и русское масонство», 17 - 20 мая 1994 года

« Назад

Александр ЛЕВИЦКИЙ (США) Н.И.НОВИКОВ И М.М.ХЕРАСКОВ. МАСОНСКАЯ ТЕМА В ТВОРЧЕСТВЕ. (Предпосылки для дальнейшего исследования)  16.05.1994 12:19

Александр ЛЕВИЦКИЙ (США)
Н.И.НОВИКОВ И М.М.ХЕРАСКОВ. МАСОНСКАЯ ТЕМА В ТВОРЧЕСТВЕ.
(Предпосылки для дальнейшего исследования)

Николай Иванович Новиков, 250-летие со дня рождения которого мы празднуем в этом году, обычно представляется русскому читателю только в одной или в двух из его многих масок, наложенных на его личность популярным изложением его жизни. Недавнее издание, вышедшее в «Библиотеке русской художественной публицистики», пожалуй, наиболее точно выражает это главенствующее осмысление его деятельности заглавием — Смеющийся Демокрит, а вступительная статья к этой же книге В.А.Западова «Н.И.Новиков — гражданин и писатель», тематически завершает контуры маски этого крупного деятеля русской культуры и в своем названии и в выводе, сделанном в конце статьи:

«Предпринятое им книгоиздание и журнальная публицистика были подчинены одной цели — служить России, просвещать ее граждан. В своих сатирических произведениях, исполненных сме­лости и глубины, Новиков [...] не побоялся сразиться с могущест­венным врагом — Екатериной II и одержал над нею моральную победу, закрепленную на вечные времена в благодарной памяти потомков» .

Итак, Новиков, и сатирик, и просветитель — гражданин — книгоиздатель. Он также и борец с Екатериной Второй, конечно не случайно упомянутой Западовым, так как непосредственно с нею связан побочный профиль Новикова в русском сознании, а имен­но, — образ одного из первых мучеников русской интеллигенции, непосредственно пострадавшего, как и Радищев, от ее преследова­ния. В этом смысле главы 5-я и 6-я в книге И.Ф.Мартынова Книгоиздатель Николай Новиков, названные «Гонимый Колови-он» и «Шлиссельбургское заточение», передают это осмысление2.

К этому образу примыкает еще один образ Новикова, значи­тельно менее известный в России, наложенный на него английским исследователем Гаресом Джонсом, который в Новикове видит последователя литературных традиций Англии. По мнению послед­него, англофильская сторона Новикова начинается с его неимовер­ного интереса к практике английской журналистики, выраженной в изданиях «Спектатора», и кончается после Шлиссельбургской тюрьмы новиковским уединением в садоводстве на английский манер3.

Во всех этих масках, профилях, портретах Николая Новикова царит, однако, общее убеждение, что именно он является перво­проходцем в русской печатной деятельности, что именно он прола-гал свои собственные идеи в общем деле русского просвещения. Исследователями по многу раз исчисляются все те сотни, а то и тысячи, изданий, которыми книгоиздатель вошел в историю рус­ской печати и которыми он, как новатор, повлиял на развитие русской литературы.

Григорий Пантелеймонович Макагоненко, цитируя слова Герце­на, написанные в 1868 году, выражает пафос своего собственного представления о Новикове: «Наши святые (Новиков и Радищев), наши пророки, наши первые сеятели, первые борцы, погибшие в неравной борьбе, начинают поднимать головы из глубины своих могил, где они лежали под печатями императорской полиции»4.

В такой ореол борца-мученика трудно вписывается, конечно, фигура Михаила Матвеевича Хераскова, о влиянии которого на Новикова я бы хотел сегодня поделиться с вами. Но тем не менее мне хочется предложить, что влияние Хераскова не только на Новикова, но и на общее развитие русской культуры XVIII века, было не только не менее важным, чем деятельность книгоиздателя Новикова, но, в некотором смысле, даже более решающим. Для обсуждения влияния Хераскова на Новикова я подчеркну в докладе лишь два основных момента в биографии последнего, а именно — его студенческие годы в Москве в конце 50-х годов и начало его книгоиздательской деятельности в конце 70-х годов. Однако, для основной предпосылки моего доклада мне будет необходимо повто­рить некоторые ключевые моменты в биографии самого Хераскова, перечнем которых я осмелюсь с вами сейчас поделиться.

В контексте обсуждения биографии Новикова немаловажными являются следующие моменты. Михаил Херасков, получивший образование в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе в Пе­тербурге, связан все же своей ранней литературной деятельностью с Москвой, практически с момента открытия Московского универ­ситета, где он получил должность не только наблюдателя над программой обучения студентов, но и над университетской типо­графией. Именно Хераскову принадлежит честь создания первого русского литературного журнала в Москве «Полезное увеселение», который выходил в то время, когда в России на престоле сменились три императора. В отличие от Сумарокова, который страдал тиком и был человеком вспыльчивым5, Херасков был человеком мягким и, видимо, обладал неимоверной способностью окружать себя та­лантливыми молодыми людьми, которые не только помогали ему в издании самого журнала, но и стали в дальнейшем независимыми и крупными русскими писателями. Видно, не случайно такие разнородные писатели, как В.И.Майков, Д.И.Фонвизин, И.Ф.Бог­данович, — все начинали свою литературную деятельность в херасковом журнале6. Немаловажную роль сыграл также в истории русской культуры первый русский кружок-салон, который начал свое существование почти сразу после женитьбы Хераскова в 1760-м году на Елизавете В.Нероновой, одной из первых русских поэтесс XVIII века. Однако, надо отметить, что нечто наподобие философско-литературных кружков при университете под руковод­ством Хераскова и преподавателя словесности, И.Г.Рейхеля, видно существовало уже в конце пятидесятых годов.

Итак, уже в шестидесятом году херасковский дом стал служить центром литературной жизни Москвы. Со времен Гуковского в изучении истории русской литературы XVIII века существует представление о «сумароковской школе». Центральным лицом в этой школе осмысляется первый русский драматург и основополож­ник этой школы сам Александр Петрович Сумароков, роль которого воспринимается зачастую чуть ли не как демиурга, законам кото­рого, мол, писатели, когда-либо связанные с ним лично, едва ли не рабски следовали. В такое, нарочито упрощенное мною, понимание роли Сумарокова необходимо, наконец, внести существенные, хотя и также упрощенные, коррективы. Они особенно касаются обсуж­дения литературной деятельности Хераскова. Я не буду здесь затрагивать уже давно известное обстоятельство, что первая траге­дия Хераскова «Венецианская монахиня» (1758) никаким образом не вкладывается в неоклассицистические представления Сумароко­ва о трагедии, ни то, что Херасков писал романы, несмотря на официальный запрет, сделанный для такого рода деятельности Сумароковым в 1759 году в «Трудолюбивой пчеле». Коснусь лишь здесь того обстоятельства, что в своей первой элегии, опубликован­ной в «Полезном увеселении», Херасков находит существенным трогать не только читательский ум, но и сердце, и что в этой же самой элегии он програмно употребляет эпитет «хладный пламень», запрещенный Буало именно для этого жанра в его «Поэтическом искусстве», которому Сумароков эстетически следовал. Коснусь также того аспекта, что именно в первом журнале Хераскова проходит красной нитью барочная тема «суеты сует», которой и сам автор, и другие участники журнала посвящают огромное количество стихотворений и которая никак не являлась доминант­ной в творчестве Сумарокова. Подчиненная же ей тема «разговора мертвых» начата Херасковым уже в 1755 году в «Ежемесячных сочинениях» публикацией програмного «Сонета и епитафии», ко­торый явно служил ответом сумароковскому сонету «Когда вступил я в свет, вступив в него, вопил», опубликованному за два месяца до херасковского7. Уже этих нескольких замечаний, надеюсь, до­статочно для того, чтобы начать осмыслять наследие раннего Хераскова совсем в другом ключе — не как рабского поклонника идей Сумарокова.

Но самое главное отличие биографии Хераскова от биографии Сумарокова связано не с тем, что первый является предвестником русского сентиментализма и заодно и возродителем некоторых аспектов барочного мышления, в то время как второй, несмотря на некоторые аномалии его творчества, является последователем ра­ционалистической ветви классицизма. Это отличие связано с тем обстоятельством, что первый посвятил 40 лет своей жизни Универ­ситету, в то время как второму никогда педагогом в университет­ских стенах не суждено было быть, а продвижение на должность профессора было даже запрещено Ломоносовым в 1760 году. Роль Хераскова как просветителя, педагога, а впоследствии куратора Московского Университета до сих пор еще не осознана в должной степени в историографии XVIII века, и тот скромный сборник его стихов, изданный в «большой серии» Библиотеки поэта никак не является достойным аналогом его творчеству. Мало когда подчер­кивается, например, что 12-томные «Творения» Хераскова вклю­чают в себя значительно меньше, чем половину его трудов, что автор написал столько же произведений в жанре драмы, как и Сумароков (и что в 60-е годы, например, он был единственным активным творцом в этом жанре), что автор не только был созда­телем первой законченной «иронической» поэмы «Россияда», но также и первой «слезной» трагедии, первой масонско-христианской эпопеи-поэмы «Вселенная» (жанра, также запрещенного Буало), одной из первых «ироикомических» комедий «Безбожник», первого философского русского романа, первой «волшебной повести» «Ба-хариана» (опубликованной под этим жанровым обозначением), и что автор был одним из самых одаренных новаторов в области русского стихосложения.

Не менее важным вкладом Хераскова в развитие русской лите­ратурной жизни, и именно в осмыслении его связи с Новиковым, оказались его печатная деятельность и его понимание просветитель­ской роли литературы. Хотя Сумарокову и удалось создать первым чисто-литературный журнал в России — «Трудолюбивая пчела» — в 1759 году этот журнал был ежемесячным изданием и продержался как коммерческое предприятие всего лишь один год. Хераскову же удалось в Москве продержать в печати «Полезное увеселение», вместе с его продолжениями «Свободные часы» (и в некотором смысле «Невинное упражнение»), целых четыре года (а то и пять лет), и на первых порах «Полезное увеселение» выходило даже еженедельно. Можно без преувеличения сказать, что это херасков-ское начало в типографии Московского университета и явилось впоследствии опорной базой для развития новиковской деятельно­сти в конце 70-х годов.

Нельзя недооценивать также того обстоятельства, что с самой первой виньетки в «Полезном увеселении» журнал Хераскова примыкал к символике, распространенной среди масонов на Западе и особенно к гравюрному изложению дидактических трудов Комен-ского, изданному в середине XVII века, где наверху изображено почти то же воспроизведение солнца, луны, звезд и туч, как на виньетке херасковского журнала. Коменский, прямой ученик Иоан­на Валентина Андреа (по многим данным основоположника Розен-крейцеровского ордена в своей книге Chemische Hochzeit Christiani Rosencreuz), был очень почитаем в Англии среди масонов, особенно его учение об «универсальной Коллегии», которая в «Христианской республике» 1619 года Андреа занимала уже центральное место и показывала «дорогу света» (via lucis) Верховному Строителю «хра­ма мудрости». Тот факт, что знаменитая книга Коменского «Orbis pictus» находилась в программе обучения в гимназии Московского университета еще лишний раз подчеркивает большой интерес Хераскова к этому ученому и к масонству, которое продвигало его идеи8. Учеными обычно обсуждается серьезное распространение масонства на Руси только с 70-х годов, но ранние труды Хераскова и его «Полезное увеселение» еще раз подчеркивают его крайнюю заинтересованность в этом деле уже в 50-е годы. Конечно, это проявляется не только на уровне гравюрных изображений, но и на уровне тематического профиля тех произведений, которые печата­ются в «Полезном увеселении». Ведь его поворот к барочной теме «суеты сует», на которую он написал бесконечное количество стансов, од и других произведений и закончил в середине 60-х годов подчерпнутыми мыслями из Екклезиаста, поворот не только сугубо литературного значения, но и философского. А если прочитать только названия (типа: «Благополучие», «Богатство», «Злато» и т.д.) отдельных философических од или песен 1769 года, можно подумать, что мы читаем «Рифмологион» Полоцкого, а не сборник стихов второй половины XVIII века. Что, видно, тянуло Хераскова к элементам барокко, — было именно символическое понимание мира, с одной стороны, но с другой стороны — его внутреннее убеждение в возможности создания утопического государства, именно задуманного работами таких людей, как Комениус. Приме­чательно, что близкое Комениусу по идеям посмертное произведе­ние Бэкона «Новая Атлантида» упоминает в ее центре так называемую «Коллегию дней творения, или Орден Соломонова храма» (который стремится к духовному обогащению человечест­ва), в то время, как сам Херасков не только создает предложение «Соломоновых премудростей» в 70-е годы, но и всей своей утопи­ческой прозой стремится к созданию подобного общества, а его сотрудники при издании его первого литературного журнала навер­няка осмыслялись им своеобразной «Коллегией», пролагающей идеи просвещенного масонства. Итак, хотя по Биографическому репертуару франк-масонов в России, Татьяна Бакунина упоминает 1775 год как год его формального вступления в масонство (системы Рейхеля), херасковская практика с начала 60-х годов говорит о том, что он, видно, принадлежал, даже формально, к масонам раньше, наверное, даже уже в 1775 году, так как его «Сонет и эпитафия» явно пропитаны масонской символикой (а, может быть, формально он стал масоном, как и Сумароков, в 1756 году, по той же Бакуниной).

Во всяком случае, в 1768 году, когда Херасков издает свой первый философский роман «Нума, или Процветающий Рим», очевидно, что это произведение уже представляет собой первую масонскую аллегорию идеального государства, и именно поэтому оно послужило поводом для первой политической «почетной ссыл­ки» автора при «продвижении» его на вице-президентство в Берг-Коллегию. Итак, Херасков впервые за 15 последних лет снова появляется в Петербурге. К этому времени он уже не был просто выпускником шляхетского корпуса, но стал уже видным деятелем русской культуры, автором многих драм, сотен стихов, известным переводчиком и публицистом. Два года спустя сам Новиков отзо­вется о Хераскове в своем «Опыте исторического словаря» так:

«Человек острый, ученый, просвещенный и искусный как в иностранных, так в российском языке и стихотворстве. Сочинения его  следующие...   (следует   перечень  большинства  его  трагедий, комедий и поэм); также сочинил он много торжественных, духовных и анакреонтических од, эклог, эпистол, стансов, сонетов, идиллий, элегий, эпиграмм, мадригалов... также в стихах и в прозе сатири­ческих писем и других о разных материях, которые все напечатаны в ежемесячных сочинениях: «Полезном увеселении» 1761-1762 годов, которым всем он был издатель... Вообще сочинения его весьма много похваляются... Стихотворство его чисто и приятно, слог текущ и тверд, изображения сильны и свободны: его оды наполнены стихотворческого огня, сатирические сочинения остроты и приятных замыслов, а «Нума Помпилий» философических рассуждений; и он по справедливости почитается в числе лучших наших стихотворцев и заслуживает великую похвалу».

Новиков, видимо, недаром отметил наряду с перечислением всех других литературных заслуг Хераскова тот факт, что Херасков был издателем, так как именно роль издателя его всегда волновала, и в этой роли Новиков явно видел заслугу не меньшую перед литературой, чем сочинительство. Новиков не ошибся. Бывший издатель «Полезного увеселения» в том же году, когда выходит новиковский «Опыт», начинает новый литературный журнал «Вече­ра», который можно считать основополагающим в истории петербург­ских изданий журналов типа новиковского «Утреннего света» в конце 70-х годов и его продолжения — «Вечерней зари», выходящей уже в Москве в начале 80-х годов. Необходимо также отметить, что и в Петербурге херасковские «Вечера» были тесно связаны с новым литературным обществом, которое Херасков снова обосновал у себя дома, чуть ли не сразу после приезда в Петербург, и в которое входили кроме Херасковых такие писатели, как Богданович, Майков, Ржев­ский, Храповицкий и другие поэты и любители словесности, и что все они представляли собой опять нечто вроде «Универсальной Колле­гии», предложенной давным-давно в трудах Комениуса...

Именно в Петербурге упрочилась масонская деятельность Хера­скова, в которую он и вовлек своего бывшего студента Новикова к середине 70-х годов, и за которую не Новиков, а Херасков снова подвергся императорской немилости в 1775 году, когда его уволили в отставку, причем без сохранения жалования — мера, как отме­чает А.В.Западов (в своей вступительной статье к «Избранным произведениям»), «применявшаяся весьма редко и служившая при­знаком крайней немилости. Херасков поместья не имел и больно ощутил свое наказание»9.

К своему счастью, Херасков уже долгое время (т.е. с 1772 года) работал над созданием своей впоследствии знаменитой эпической поэмы «Россияда». У него уже был успех в этом жанре в создании «Чесменского боя», которая была написана буквально в течение нескольких месяцев после знаменитой морской победы русских войск над турками в русско-турецкую войну — поэма, которая принесла автору заслуженную славу. Но в «Россияде» Херасков не только сумел продвинуть развитие этого жанра, но и предугадать замыслы внешней политики Екатерины Второй — присоединение Крыма вскоре после публикации «Россияды». Совершенно очевид­но, что «Россияда» пришлась по душе Екатерине, и что работа автора над этой темой послужила его реабилитации и назначению на должность Четвертого куратора Московского университета, т.е. на должность выше самого директора университета, но, так как первые три куратора Университета не были в Москве, Херасков, по существу, стал главой университета.

Херасков развернул изумительную по своему размаху и темпам деятельность в правлении Университетом, которая редко когда отмечается исследователями. Именно он создал Университетский благородный пансион, об открытии которого было объявлено уже в декабре 1778 года, именно он вызвал Новикова из Петербурга и передал ему в аренду Университетскую типографию сроком на 10 лет, и именно он назначил на профессорскую должность неимовер­но популярного и влиятельного в те годы философа-мистика Швар­ца, которого в стенах Университета слушали в 80-м году такие важные лица, как Иосиф II Австрийский и принц Фредерик Прусский. Все «новиковеды», конечно, прекрасно знают, какую роль сыграло тесное сотрудничество Шварца с Новиковым в даль­нейшем, но редко когда подчеркивают, что свел их вместе Херасков. Деятельность Хераскова не в меньшей мере была направлена на развитие масонского движения в это время, особенно розенкрейце-ровского его типа, в создании которого Херасков также участвовал. С такими активными нововведениями Хераскова культурное зна­чение Московского университета в конце 70-х — начале 80-х годов трудно переоценить. При этом университете именно тогда создава­лись традиции обучения в Пансионе, в котором получили образо­вание такие писатели, как Жуковский, Одоевский, Тютчев и Лермонтов, при этом же Университете издавались книги в небыва­лом до тех пор новиковском размахе, и при этом Университете преподавались курсы в том мистико-просветительском русле, кото­рое дало корни практически всем началам развития философских движений в России — к славянофилам и западникам. Другими словами, Московский университет стал по-настоящему культурным центром и даже культурной Меккой Москвы того времени, и умелость администраторской руки Хераскова в этом деле до сих пор не отмечена надлежащим образом. Но самое главное, Университет по-настоящему стал той «Универсальной Коллегией», о которой Херасков, видимо, мечтал уже с конца 50-х годов и которая нашла себе выход в создании «Дружеского ученого общества» в 1781 году. Именно проложение дороги к «свету» (во всех ипостасях значения этого слова) было центральным связующим элементом философ­ских начинаний того времени, и учение Шварца «О свете разума, или свете мудрости» вовсе не является первой, как это раньше представлялось, переработкой учения Якова Беме на Руси, а органически входило в общую программу «Просвещения», начатую Херасковым уже за два десятилетия до него.

Но вернемся к теме — Херасков и Новиков. Несмотря на внешне противоположный облик этих двух деятелей русской культуры — один сатирик, другой — мистик-моралист, — их объединяет один очень важный момент в психологии их деятельности. Оба почти фанатически убеждены в просветительской роли литературы и книги. О Новикове это, конечно, давно известно, но редко когда подчеркивается почему-то в связи с Херасковым. А ведь известно, что, завершая год издания своего «Полезного увеселения», Хера­сков был искренне удивлен тем, что нравы общества, в котором он жил, не изменились. Такое удивление можно объяснить лишь настоящей верой Хераскова в силу литературного действа. Не подчеркивается также, что в своем издательском дебюте, в первом же номере своего журнала и на первой странице, Херасков начинает именно с того убеждения, которое всю свою жизнь разделял Новиков, а именно, что «чтение книг есть великая польза роду человеческому». Это высказывание в программной статье своего журнала, конечно, говорит о просветительских побуждениях автора вообще, в которых он смыкается с его мнимым учителем Сумаро­ковым, но важнее, конечно, что оно также смыкается с его будущей книгоиздательской деятельностью, за которой молодой студент Новиков не мог не наблюдать в начале 60-х годов из Петербурга и к планированию которой он, конечно, был причастен, будучи студентом Московского университета. В этом университете Новиков занимался в специальной гимназической библиотеке, с тщательно подобранным, в частности самим Херасковым, который был тогда директором и Университетской библиотеки и типографии, корпу­сом учебных пособий. Упомянутая уже детская энциклопедия великого чешского педагога Яна Амоса Коменского «Orbis pictus» давала конкретные наставления в моральной философии и приме­нения ее в реальной жизни. При этом же университете, конечно, Новиков познакомился с оригинальным предприимчивым выходцем из Дании Х.Л.Вевером, который заведовал привилегированной книжной лавкой и вел дело с европейским размахом. Но пыл молодого профессора Хераскова в систематическом осмыслении значения книг особо должен был заразить молодого Новикова, и не случайно, что в своей собственной программной статье в «Трутне» Новиков говорит как о наивысшей услуге его отечеству о распро­странении книг, пусть и в «изданиях чужих трудов», чем он хочет «принесть пользу моим согражданам». Характерно также, что при первом своем опыте в распространении книг в Петербурге Новиков отбирает только две книги: первая — трагедия Хераскова «Пламе­на» и вторая — чулковский «Пересмешник, или Славенския сказ­ки». Новиковский выбор этих двух книг, которые он взял на комиссию, представляет собой как бы два полюса его собственной печатной деятельности. Это — всем известное сатирическое начало в журналах «Трутень» и т.д. (в котором он, кстати, не раз пользуется приемами самого Чулкова) и мистико-философско-ма-сонское русло типа «Утреннего света» и дальнейших масонских эзотерических книг, издаваемых им в Москве в начале 80-х годов. Последние издаются, надо особо подчеркнуть, в той же типографии, которую открыл и за которой следил сам Херасков два с половиной десятилетия до этого и которую он же сдал Новикову в аренду. Таким образом, когда уже в 1783 году Новиков открывает свою типографию, он имплицитно продолжает деятельность первой ти­пографии, распространяющей книги масонской направленности в стенах Московского университета конца 50-х годов. Его и Лопухин-ская типография, — обе подчиняются требованиям «просветитель­ской Коллегии» масонов того времени — «Дружеского ученого общества», на деньги которых они существуют. Итак, Новикова должно осмыслять не столько как первенца в русском издательском деле, сколько как первого блестящего ученика идей и практики Хераскова.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 М., Советская Россия, 1985, с. 24.

2 М., Книга, 1981. Исследователями не раз отмечалось принципиальное выделение Екатериной именно Новикова в ее гонении масонов, в группу которых входили и другие, значительно более убежденные в масонстве лица, такие, как Трубецкой, Тургенев и Лопухин, которые, будучи сосланы в свои собственные имения, отделались значительно более мягким наказанием, в то время как Новиков не только был заточен в тюрьму, но и полностью лишен своего состояния.

3 Gareth Jones. Nikolay Novikov: Enlightener of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

4 Г.П. Макогонененко. Николай Новиков. В: Н.И.Новиков. Избранные сочинения. М.-Л., Художественная литература, 1954, стр. XXXVIII.

5 Даже его мать иногда боялась за собственную жизнь, в те моменты, когда он бывал разгневан.

6 Последнего, пятнадцатилетним мальчиком, Херасков даже приютил у себя дома на своем иждивении.

7 Он также являлся своеобразной реакцией на знаменитую элегию Томаса Грея, — «Элегию, написанную на сельском кладбище», — которая вышла в Англии в 1752 году и также кончалась эпитафией.

8 Кстати, первый русский перевод Коменского, который был подготовлен к изданию в конце 50-х годов, утерян, но это обстоятельство само по себе лишний раз подчеркивает, как ценился этот труд в то время.

9 Стр. 9.