• 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • ЧМГ 2

«Новиков и русское масонство», 17 - 20 мая 1994 года

« Назад

Владимир И. НОВИКОВ (Россия) МАСОНСКИЕ ТРАДИЦИИ НОВИКОВА В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ  16.05.1994 12:30

Владимир И. НОВИКОВ (Россия)
МАСОНСКИЕ ТРАДИЦИИ НОВИКОВА В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ

После закрытия масонских лож в России в 1822 году на протяжении почти трех четвертей XIX века можно только говорить о подпольной струе масонства в духовной жизни России; но импульс, данный Новиковым, был столь силен, что он буквально пронизал ее насквозь. Не кто иной, как Л.Н.Толстой сделал масоном своего главного героя. Понятно, что речь идет о Пьере Безухове, которого сам великий писатель считал своим «вторым я».

«Масонские главы» принадлежат к центральным во 2-м томе «Войны и мира». Сообщество «вольных каменщиков» стало важнейшим этапом психологической эволюции Пьера Безухова. Слу­чайная встреча на почтовой станции с известным масоном новиковского времени Осипом Александровичем Баздеевым как бы перевернула его жизнь. (Прототипом Баздеева был О.А.Позднеев — один из самых авторитетных московских масонов, своими душевными качествами напоминающий Гамалею). Он вопрошает молодого аристократа: «Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованны, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам?» Пьер отвечает, что он ненавидит свою жизнь. Эти слова вызвали у Баздеева новые обличения и призывы: «Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего?.. Вы говорите, что не знаете Бога и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой». В словах Баздеева слышится голос самого Толстого. Он не раз, обуреваемый муками, задавал себе аналогичные вопросы и отвечал точно так же, как готов был сказать Пьер Безухов: «Мерзкая, праздная, развратная жизнь».

Отношение Толстого к масонству двойственное. Образ Баздеева рисуется им с большой симпатией. Такие фигуры русской жизни были ему дороги. Великого писателя не могли не привлекать конечные цели «вольных каменщиков», но его отталкивало разде­ление человечества на «посвященных» и «профанов». Умозритель­ной чепухой представлялась ему — человеку трезвого XIX века — и масонская мистика. Толстой масоном не был, да и современное масонство, если бы он столкнулся с ним, вероятно, вызвало бы у него резко негативное отношение. Но в своей общественной дея­тельности и в ипостаси писателя-моралиста он был продолжателем дела Новикова.

Сам Толстой относил свои духовные истоки к XVIII веку. Он ясно осознавал, чьим преемником является. Например, запись в дневнике молодого писателя от 20 декабря 1853 года: «Читал философское предисловие... к журналу «Утренний свет».., в кото­ром он (Новиков — В.Н.) говорит, что цель журнала состоит в любомудрии и развитии человеческого ума, воли и чувства, направ­ляя их к добродетели, я удивлялся тому, как могли мы до такой степени утратить понятие о единственной цели литературы — нравственной, что заговорите теперь о необходимости нравоучения в литературе, никто не поймет вас... Вот цель благородная и для меня посильная — издавать журнал, целью которого было бы единство распространения полезных (морально) сочинений». Свое намерение Толстой претворил в жизнь сначала в журнале «Ясная Поляна», затем в «Новой азбуке», «Книгах для чтения», «Народных рассказах». Открывая яснополянскую школу, он мечтал спасти тонущих в народном невежестве «Пушкиных, остроградских, фила-ретов, Ломоносовых», которых можно каждый день встретить на деревенской улице. «Новая азбука» была его «гордой мечтой». «Написав эту Азбуку, мне можно спокойно умереть», — открыва­ется Толстой жене — самому близкому человеку.

Вся этическая программа толстовства, все постулаты его (непротивление злу насилием, общеполезный труд, простота жизни) являются повторением в новых условиях нравственных установок Новикова и его окружения. Толстой рассматривал писательство как «духовное дело» и тяжело переживал, что вынужден брать за это деньги. Необходимо подчеркнуть и то, что и толстовство, и русское масонство XVIII века было формой внецерковного христианства. На их преемственность указал уже П.Милюков. Имя Новикова редко встречается на страницах, вышедших из-под пера великого писателя земли русской, но поражает, что в жизни и того и другого было много схожего. Новиков в свое время спас подмосковных крестьян от голода; это же сделал и Толстой в Поволжье. Оба подверглись правительственным порицаниям за свою «неуместную» инициативу. Издательская деятельность Новикова нашла прямое продолжение в организованном Чертковым издательстве «Посред­ник», публиковавшем дешевые «высоконравственные» книги для народа. «Посредник» должен был вытеснить низкопробную литера­туру, которой торговали офени. Толстой писал: «Направление ясно, выражение в художественных образах учения Христа, его 5 запо­ведей; характер — чтобы можно было прочесть эту книгу старику, женщине, ребенку и чтоб тот и другой заинтересовались, умилились и почувствовали бы себя добрее». Соблазнительно сказать, что толстовство — это то же новиковское масонство, но такое, каким оно могло быть в XIX веке.

Можно сказать, что в русской литературе стараниями и великого Л.Н.Толстого, и «классиков заднего плана» С.Т.Аксакова (очерк «Знакомство с мартинистами») и Писемского создан своего рода стереотипный образ масона прошлого века. Он — человек безуко­ризненной честности, пронесший чистоту своих убеждений через все жизненные соблазны. Конечно, он привержен к мистическим писаниям и отвлеченным рассуждениям, но это — вполне извини­тельные чудачества. Короче, он — один из интереснейших вариан­тов «русского праведника».

О Гамалее Ключевский писал: «Я недоумеваю, каким образом под мундиром канцелярского чиновника и именно русской канце­лярии прошлого века мог уцелеть человек первых веков христиан­ства. Гамалее подобает житие, а не биография или характеристика». Не только маститый историк, но и писатель Писемский (он завершил свой творческий путь романом «Масоны», повествующем о последних могиканах этого движения в российской провинции 1830-х годов) отмечал связь «вольных каменщиков» с традициями русской святости. Он писал французскому литератору В.Дерели (переводчику его произведений): «Наши собственные масоны... с вашими... рознились. И вот, сколько я мог извлечь из чтения разных переписок между масонами, посланий ихних, речей, то разница эта состояла в том, что к масонскому мистическому учению... они присоединяли еще учение и правила наших аскетов, основателей нашего пустынножительства, и зато менее вдавались в мистическую сторону». Основными чертами русской святости Г.Федотов считал «пост и труд», понимая под «постом» умеренность жизни; он особо акцентирует внимание на том, что наши подвиж­ники никогда не чуждались «книжной премудрости», а некоторые (Аврамий Смоленский, Нил Сорский) достигали вершин учености. Особо следует указать на Андрея Рублева — не только великого праведника, но и великого художника. Российские масоны вписы­ваются в отечественную духовную традицию; уже поэтому они не были простыми аналогами европейских «братьев».

Долгое время казалось, что масонство в России окончательно отошло в область преданий. Но приближалось начало нового столетия. Время «Великих реформ» сменилось «застойным» десятиле­тием Александра III. Конец этого благополучного царствования поставил вопрос о неизбежной революции на повестку дня. Наибо­лее дальновидные общественные силы пытались направить страну по пути дальнейшей модернизации, стремясь избежать ужасов новой смуты. Именно в этих кругах масонство не только возроди­лось, но и получило широкое распространение. Однако, оно, каза­лось бы, совершенно изменило свой характер. Трагические предчувствия носились в воздухе. Нетрудно понять, почему новое русское масонство было пропитано духом политики; вопросы нрав­ственности и культуры отошли на второй, если не на третий план. В списках лож почти нет имен литераторов или художников; зато обильно встречаются думские деятели, лидеры кадетов, представи­тели верхов бизнеса.

Но действительно ли русское масонство XX века было насквозь политизированным? Ведь политические игры вообще были чужды историческим традициям российских «вольных каменщиков». В сферу внимания попадают прежде всего два выдающихся поэта — Волошин и Гумилев.

Волошин — поэт революции, но вовсе не в том упрощенном смысле, в каком эта роль отводилась Маяковскому, отдавшему свою «звонкую силу» не народу, а захватившей власть партии. Волошин стоял выше злобы дня. Он писал в статье «Россия распятая»: «Поэту и мыслителю совершенно нечего делать среди беспорядочных столк­новений хотений и мнений, называемых политикой». «Поэт, отзы­вающийся на современность, должен совмещать в себе два противоположных качества: с одной стороны, аналитический ум, для которого каждая новая группировка политических обстоя­тельств является математической задачей, решение которой он должен найти независимо от того, будет ли оно согласовываться с его желаниями и убеждениями, с другой же стороны — глубоко религиозную веру в предназначенность своего народа и расы. Потому что у каждого народа есть свой мессианизм, другими словами, представление о собственной роли и месте в общей трагедии человечества. Первое — это логика развития драматиче­ского действия, которой подчиняется сам драматург, а второе — это причастность творческому замыслу драматурга». Волошин поставил своей целью разгадать этот «творческий замысел» истории.

Молодой поэт стал масоном в Париже в начале периода духов­ных блужданий, пришедшегося на 1905-1912 годы. Через призму масонства Волошин смотрел на события, развертывавшиеся в Рос сии. Поэт считал революцию справедливой местью власть имущим за прошлые злодеяния; но при этом само понятие справедливости видоизменяется до неузнаваемости и превращается в величайшую несправедливость. Свидетельством является стихотворение «Ангел Мщения». Это (поясняет Волошин) «Ангел Справедливости и Отмщения.., у которого в руках меч, у которого глаза всегда завязаны, а одна чаша весов всегда опущена», как бы требуя жертв для равновесия. Ангел Мщения говорит:

Народу русскому. Я скорбный Ангел Мщенья, Я в раны черные, в распахнутую новь Кидаю семена. Прошли века терпенья... И голос мой набат, хоругвь моя, как кровь...

Я синим пламенем пройду в душе народа. Я красным пламенем пройду по городам. Устами каждого воскликну я «Свобода», Но разный смысл для каждого придам. Я напишу «Завет мой Справедливость» И враг прочтет «Пощады больше нет». Убийству я придам манящую красивость, И в душу мстителя вопьется страстный бред. Меч Справедливости — провидящий и мстящий — Отдам во власть толпе, и он в руках слепца Сверкнет стремительный, как молния разящий... Им сын заколет мать. Им дочь убьет отца.

В ипостаси масона Волошин был продолжателем лучших новиковских традиций. Он писал в автобиографии: «Согласно моему принципу, что корень всех социальных зол лежит в институте заработной платы, — все, что я произвожу, я раздаю безвозмездно. Свой дом я превратил в приют для писателей и художников, а в литературе и живописи это выходит само собой, потому что все равно никто не платит». Во время Гражданской войны коктебель­ский отшельник был «меж двух станов»; при белых он скрывал в своем Доме Поэта красных, при красных — белых. Волошин — еще один «русский праведник», которому надлежало бы родиться в XVIII веке, а не в жестоком столетии двух мировых боен.

Обратимся к Гумилеву. Среди поэтических направлений русско­го «серебряного века» акмеизм представляется чем-то совершенно необычным. В других европейских литературах аналогий ему нет (а этого нельзя сказать относительно и символизма, и футуризма); тем удивительнее кажутся слова литературного оппонента Гумилева — Блока, что акмеизм явился всего лишь «привозной» «загра­ничной штучкой». Ведь именно акмеизм оказался чрезвычайно плодотворным для русской поэзии XX века.

Отличительной чертой акмеистского круга поэтов явилась их организационная сплоченность. Акмеисты сразу выступили единой группой. Своему союзу они дали знаменательное наименование «Цех поэтов»; синдиками единодушно были признаны Гумилев и Городецкий. Откуда взялось такое средневековое название? Углубляясь дальше, недоумеваешь еще больше. «Цех поэтов» был открыт буквально для всех. По мысли Гумилева, поэтом может стать каждый, овладевший специфическими законами, управляющими словесными комплексами. Цеховая организация фактически упо­добляла поэта средневековому ремесленнику. Поэзия становится ремеслом, а поэт вовсе не носитель божественной тайны (как полагали индивидуалисты — романтики), а ремесленник, все по­мыслы которого направлены на искусство обработки своего мате­риала, в данном случае, слова.

Одним из духовных источников поэзии Гумилева было масонство; оно питало не только его творческую, но и жизненную активность. Гумилев — самый масонский из русских поэтов. Другое наименование акмеизма — гораздо менее известное — адамизм. Дело не только в том, что новая школа означала «мужскую струю в поэзии» в противовес слишком женственному символизму. Невозможно серьезно относиться к утверждению, что утонченно-рафинированные адепты «Цеха поэтов» «немного дикие звери». Вообще, проповедуемый Гумилевым «мужественный, твердый и ясный взгляд на жизнь» звучит по-библейски торжественно, как вещания пророков. Расшифровать очевидную двусмысленность ло­гичнее всего, приняв во внимание то, что фигура Адама — одно из центральных в философии масонства, где первый человек представ­ляет собой духовный архетип всего исторического человечества. Таким он является в небольшой поэме Гумилева «Сон Адама». Нравственное совершенствование человека означает преодоление «ветхого Адама» и приближение к Богу; именно в этом конечная цель истории.

Свои поэтические труды Гумилев уподобляет возведению «соломонова храма». Он не отделяет «масонской работы» от творчества, от жизни, а, наоборот, проверяет их истинность через заветы «вольных каменщиков».

Лишь изредка надменно и упрямо
Во мне кричит ветшающий Адам,
Но тот, кто видел лилию Хирама,
Тот не грустит по сказочным садам,
А набожно возводит стены храма,
Угодного земле и небесам.

О своих собратьях Гумилев пишет:

Нас много здесь собралось с молотками,
И вместе нам работать веселей;
Одна любовь сковала нас цепями,
Что адаманта тверже и светлей,
И машет белоснежными крылами
Каких-то небывалых лебедей.

Все выше храм торжественный и дивный,
В нем дышит ладан и поет орган;
Сияют нимбы; облак переливный
Свечей и солнца — радужный туман;
И слышен голос Мастера призывный
Нам, каменщикам всех времен и стран.

Создается впечатление, что «Цех поэтов» в глазах Гумилева был подобием масонской ложи, но только нерегулярной и организаци­онно не оформленной (отсюда открытость для каждого желающего приобщиться творческих тайн). Можно возразить, что одну из главных ролей в «Цехе поэтов» играла женщина (Ахматова), но она была женой Мастера (Гумилева) и, следовательно, могла быть посвящена в нерегулярной ложе (см. роман Писемского «Масоны»), «Цех поэтов» проводил постоянные собрания, которые устраива­лись по очереди на дому у Гумилева, Городецкого или Лозинского. Об их атмосфере вспоминает художественный критик и поэт С.К.Маковский: «Никаких особых докладов на этих собраниях не читалось. Все ограничивалось чтением стихов и критическим разбором, причем Гумилев проводил свою «акмеистическую» точку зрения на качество прочитанных строчек». Очевидно, что эти собрания были скорее творческой студией, а не литературным салоном, чем коренным образом отличались, к примеру, от сборищ «на башне» у Вячеслава Иванова. Нельзя упускать из виду и игровое начало; Гумилев и Городецкий активно соблюдали свои роли синдиков. Не менее старательно и Ахматова выступала в ипостаси блудницы; ее поэтическая поза кажется прямо заимство ванной из средневековых моралите. Попытка соединить поэзию и коммерцию, проявившаяся в открытии кабаре «Бродячая собака», также объясняется масонскими традициями. Вспомним, что Новиков был одновременно просветителем и предпринимателем.

После революции деятельность Гумилева приняла по-настоящему широкий размах. В то бурлящее время он становится одной из центральных фигур литературной жизни и признанным наставни­ком молодого поэтического поколения. Тенденции, только наме­тившиеся во времена «Цеха поэтов», нашли свое воплощение в стенах легендарного Дома искусств. Гумилев организовал студию, где обучал восторженную молодежь поэтическому ремеслу. Юные стихотворцы должны были овладевать степенями словесного мас­терства подобно тому как «братья» в ложах по мере самосовершен­ствования поднимаются по масонским градусам. Занятия студии обставлялись с необычайной торжественностью, несмотря на убогость обстановки; изысканно учтивый мэтр казался всеведущим, как маг. Творческие семинары превращались в игру. Понятно, что необычайность духовного облика Гумилева ставила современников в тупик. В романтическом облике поэта — воина, путешественника, конкистадора им трудно было разглядеть упорного искателя Внутреннего Света, одним из предназначений которого было

Высыхать в глубине кабинета Перед пыльными грудами книг.

Столь упрощенный Гумилев и остался в памяти потомков, чему способствовало, в первую очередь, то, что почти целое столетие имя поэта в России было под запретом. На западе же он превратился в своего рода «русского Андре Шенье». Яркость легенды заморажи­вала критическую мысль.

Русское масонство XVIII века подробно изучено в трудах ученых начала нашего столетия; к масонству XX века исследователи только подступают. Главным препятствием при изысканиях и оценках является политический настрой, пронизывающий атмосферу рус­ских лож. Волей-неволей мысль отходит от вопросов культуры. Акцентирование внимания на феноменах, подобных «Цеху поэ­тов», способно исправить ситуацию. Проблема не столь проста, как кажется с первого взгляда. Действительно, откуда проникло в заглавие знаменитого романа Булгакова масонское слово «мастер»? Не есть ли это еще одно доказательство того, что русское масонство и в постреволюционную эпоху не забывало о своей духовной и просветительской миссии.