Россия XX века

Культура и религия в СССР


● русская литература XX века ● серебряный векрусский символизм ● русский модернизм ● русский авангард ● реализм ● литература русского зарубежья ● поэты-фронтовики ● песни военных лет ● шестидесятники ● авторская песня ● самиздат ● эмигранты ● рок поэзия ● 

 

"Россия, которую мы потеряли" 

  • первая мировая
  • эмиграция
  • гражданская
  • серебряный век

Русский авангард

  • акмеизм
  • футуризм
  • кубофутуризм
  • эгофутуризм
  • новокрестьянская поэзия
  • имажинизм

20-е

  • «философский пароход»
  • Договор СССР
  • НЭП
  • соцреализм

30-е

  • Коллективизация
  • Индустриализация
  • Репрессии
  • Культ личности

Казненные писатели и поэты

  • Януш Корчак (1878-1942) - в 1940 году вместе с воспитанниками «Дома сирот» был перемещён в Варшавское гетто. В августе 1942 при депортации Дома сирот отказался от предложенной в последнюю минуту свободы и предпочёл остаться с детьми, приняв с ними смерть в газовой камере.
  • Николай Бурлюк (1890-1920) - расстрелян 27.12.20 в Херсоне. Брат Давида, Владимира и Людмилы Бурлюков.
  • Исаак Бабель (1894-1940) - расстрелян 27.01.40. Реабилитирован в 1954. Имя было "вычеркнуто" из литературы с 1939 по 1955.
  • Михаил Кольцов (Моисей Фридлянд, 1898-1940) - расстрелян 2.02.40 «как враг народа».  Под пытками оговорил 70 человек. Реабилитирован в 1954.
  • Юрий Мандельштам (1908-1943) - русский поэт и литературный критик «первой волны» эмиграции, участник ряда литературных объединений Парижа. Погиб в концлагере в Польше в октябре 1943 при неизвестных обстоятельствах.
  • Борис Пильняк (1894-1938) - арестован 28.10.37, расстрелян 21.04.38. Реабилитирован в 1956.

40-е

  • Песни военных лет
  • Поэты-фронтовики
  • Лейтенантская проза

50-е

  • XX съезд
  • Оттепель

60-е

  • Шестидесятники
  • Авторская песня

70-е

  • Застой
  • Неофициальное искусство
  • самиздат
  • диссиденты

80-е

  • шансон
  • «перестройка»
  • рок

90-е

  • путч
  • распад СССР
  • «лихие девяностые»

 

СССР (30 декабря 1922 — 26 декабря 1991) 

  • Договор об образовании СССР — 30 декабря 1922 года на I Всесоюзном съезде Советов.
  • Сложение полномочий президента СССР Михаилом Горбачёвым 25 декабря и принятие декларации о прекращении существования СССР Советом Республик Верховного Совета СССР 26 декабря 1991 года.

In Soviet Russia / В советской России...

— тип шутки, обычно начинающейся со слов «в Советской России», в которой субъект и объект меняются местами - «In Soviet Russia, chair sits on YOU!». В телешоу "Laugh-In" 1968—1973 годов актёр Арт Джонсон произносит: "Здесь, в Америке, очень хорошо, все смотрят телевизор. Там, откуда я приехал, телевизор смотрит за вами!" Шутка намекает на «Telescreen» из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984».

Homo soveticus / Человек советский

«На Западе умные и образованные люди называют нас гомо советикусами. Они гордятся тем, что открыли существование этого типа человека и придумали ему такое красивое название. Причём они употребляют это название в унизительном и презрительном для нас смысле. Им невдомёк, что мы сделали нечто большее, — мы первыми вывели этот новый тип человека.» / «Гомо советикус» (философ А.А. Зиновьев, 1982)

«Советские шестидесятники»

  • авторская песня

«Физики и лирики» и их идеалы:

  • Владимир Маяковский
  • Всеволод Мейерхольд и Бертольд Брехт
  • Че Гевара и Фидель Кастро
  • писатели Эрнест Хемингуэй и Эрих Мария Ремарк
  • ученые Альберт Энштейн и Лев Ландау
  • педагоги-экспериментаторы А.С. Макаренко и С.Т. Щацкий

Поэты-фронтовики

Проза / "лейтенантская проза"

Проза

  • Иван Ефремов (1908-1972) - "Туманность Андромеды" (1957), "Лезвие бритвы" (1959-1963), "Таис Афинская" (1971)
  • Анатолий Рыбаков (1911-1998) - "Дети Арбата" (1982)
  • Александр Солженицин (1918-2008) - «Один день Ивана Денисовича» (1962)
  • Владимир Дудинцев (1918-1998) - "Белые одежды" (1966)
  • Даниил Гранин (1919-2017) - романы "Иду на грозу" (1962), "Зубр" (1987), "Блокадная книга" (1977-1981 гг.)  совместно с А. М. Адамовичем.
  • Юлиан Семенов (1931-1993) - «…При исполнении служебных обязанностей» (1962), цикл автобиографических новелл «37 — 56» (1962), «Семнадцать мгновений весны» (1969; одноимённый телефильм, 1973)
  • Василий Шукшин (1929-1974) - повести и рассказы, фильмы "Живет такой парень" (1964), "Печки-лавочки" (1972), "Калина красная" (1974)
  • Юрий Бондарев (1924-2020) - «Батальоны просят огня» (1957)
  • Василь Быков (1924-2003) - повесть «Мёртвым не больно» (1965)

Режиссеры / Композиторы

  • Юрий Любимов (1917-2014) / театр на Таганке (худ. рук. с 1960 по 1980)
  • Леонид Гайдай (1923-1993)
  • Эльдар Рязанов (1927-2015)
  • Олег Ефремов (1927-2000) / основатель театра "Современник" (худ.рук. с 1956 по 1970)
  • Микаэл Таривердиев (1931-1996)
  • Андрей Тарковский (1932-1986)
  • Александр Митта (28.03.33)
  • Марк Захаров (1933-2019)
  • Альфред Шнитке (1934-1998)
  • Станислав Говорухин (1936-2018)

Кинематограф

  • Михаил Калатозов - «Летят журавли» (1957)
  • Сергей Бондарчук (1920-1994) - «Судьба человека» (1959), «Война и мир» (1969).
  • Андрей Тарковский - «Иваново детство» (1962)
  • Михаил Ромм - «Девять дней одного года» (1962)
  • Марлен Хуциев - «Застава Ильича» (1964) 
  • Георгий Данелия - «Я шагаю по Москве» (1964)
  • Элем Климов - «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» (1964) 
  • Кира Муратова - фильм «Короткие встречи» (1967)
  • Станислав Говорухин и Борис Дуров - фильм «Вертикаль» (1967)
  • Олег Мартынов - «Маленький школьный оркестр» (1968)

Актеры театра и кино

  • Юрий Никулин (1921-1997)
  • Иннокентий Смоктуновский (1925-1994)
  • Евгений Леонов (1926-1994)
  • Евгений Евстигнеев (1926-1992)
  • Михаил Ульянов (1927-2007)
  • Вячеслав Тихонов (1928-2009)
  • Олег Табаков (1935-2018)
  • Василий Ливанов (19.07.35)
  • Владимир Высоцкий (1938-1980)
  • Олег Даль (1941-1981)
  • Андрей Миронов (1941-1987)
  • Валерий Золотухин (1941-2013)
  • Олег Янковский (1944-2009)
  • Леонид Филатов (1946-2003)

Журналы 

  • журнал "Смена" (с 1924)
  • Валентин Катаев / журнал "Юность" (с 1955)
  • Александр Твардовский / журнал "Новый мир" (с 1958 по 1970)

Самиздат

"Самиздат" - книги авторов, которые издавались мало: стихи и проза Марины Цветаевой, Андрея Белого, Саши Чёрного, Анны Ахматовой, Галич и Бродский

  • Борис Пастернак (1890-1960) - «Доктор Живаго» (1945-1955) 
  • Осип Мандельштам (1891-1938) - репрессирован
  • Михаил Булгаков (1891-1940) - «Мастер и Маргарита» (1928-1940)
  • Даниил Хармс (1905-1942) - умер в больнице тюрьмы "Кресты"
  • Варлам Шаламов (1907-1982) - «Колымские рассказы»
  • Лидия Чуковская (1907-1996) - «Опустелый дом», диссидент 
  • Александр Солженицын (1918-2008) - «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус», «В круге первом»
  • Александр Зиновьев (1922-2006) - «Зияющие высоты», «Светлое будущее» и «Жёлтый дом»
  • Владимир Войнович (1932-2018) - «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»
  • Аркадий (1925-1991) и Борис (1933-2012) Стругацкие - «Улитка на склоне», «Сказка о тройке», "Гадкие лебеди" (- антология самиздата)
  • Александр Мень (1935-1990) - "Сын человеческий" (1966) 

Эмигранты. Диссидентское движение

  • Андрей Сахаров (1921-1989) - академик, лауреат Нобелевской премии мира за 1975
  • Василий Аксенов (1932-2009) - «Три шинели и нос» (1996) 
  • Сергей Довлатов (1941-1990)
  • Венедикт Ерофеев (1938-1990) - «Москва - Петушки» (1969-1970)
  • Эдуард Лимонов (1943-2020) - «Это я — Эдичка» (1976) 

Организаторами чтений «на Маяке» были будущие диссиденты Владимир БуковскийЮрий Галансков и Эдуард Кузнецов - ист

 

 

Поэты-фронтовики


Борис Слуцкий (1919-1986)

БОГ

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Он жил не в небесной дали,
Его иногда видали
Живого. На мавзолее.
Он был умнее и злее
Того — иного, другого,
По имени Иегова,
Которого он низринул,
Извел, пережег на уголь,
А после из бездны вынул
И дал ему стол и угол.

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Однажды я шел Арбатом.
Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата,
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана.
Было поздно и рано.
Серело. Брезжило утро.
Он глянул жестоко, мудро
Своим всевидящим оком,
Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом.
С богом почти что рядом.

1955

 

***

Всем лозунгам я верил до конца
И молчаливо следовал за ними,
Как шли в огонь во Сына, во Отца,
Во голубя Святого Духа имя.

И если в прах рассыпалась скала,
И бездна разверзается, немая,
И ежели ошибочка была —
Вину и на себя я принимаю.

 

***

Лакирую действительность —
Исправляю стихи.
Перечесть — удивительно —
И смирны и тихи.
И не только покорны
Всем законам страны —
Соответствуют норме!
Расписанью верны!

Чтобы с черного хода
Их пустили в печать,
Мне за правдой охоту
Поручили начать.
Чтоб дорога прямая
Привела их к рублю,
Я им руки ломаю,
Я им ноги рублю,
Выдаю с головою,
Лакирую и лгу...

Все же кое-что скрою,
Кое-что сберегу.
Самых сильных и бравых
Никому не отдам.

Я еще без поправок
Эту книгу издам!

 

***

Запах лжи, почти неуследимый,
сладкой и святой, необходимой,
может быть, спасительной, но лжи,
может быть, пользительной, но лжи,
может быть, и нужной, неизбежной,
может быть, хранящей рубежи
и способствующей росту ржи,
все едино — тошный и кромешный
запах лжи.

 

Диссидентская поэзия


ЮЗ АЛЕШКОВСКИЙ (21.09.29)

ПЕСНЯ О СТАЛИНЕ

На просторах родины чудесной,
Закаляясь в битвах и труде,  
Мы сложили радостную песню   
О великом друге и вожде.

Товарищ Сталин, Вы большой ученый,
В языкознаньи знаете Вы толк,
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ — серый брянский волк.

За что сижу, воистину не знаю,
Но прокуроры, видимо, правы.
Сижу я нынче в Туруханском крае,
Где при царе сидели в ссылке Вы.

В чужих грехах мы сходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе.
Мы верили Вам так, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.

И вот сижу я в Туруханском крае,
Где конвоиры, словно псы, грубы.
Я это все, конечно, понимаю,
Как обостренье классовой борьбы.

То дождь, то снег, то мошкара над нами,
А мы в тайге с утра и до утра.
Вы здесь из искры разводили пламя,
Спасибо Вам, я греюсь у костра.

Вам тяжелей, Вы обо всех на свете
Заботитесь в ночной тоскливый час,
Шагаете в кремлевском кабинете,
Дымите трубкой, не смыкая глаз.

И мы нелегкий крест несем задаром
Морозом дымным и в тоске дождей,
Мы, как деревья, валимся на нары,
Не ведая бессонницы вождей.

Вчера мы хоронили двух марксистов,
Тела одели ярким кумачом.
Один из них был правым уклонистом,
Другой, как оказалось, ни при чем.

Он перед тем, как навсегда скончаться,
Вам завещал последние слова,
Велел в евонном деле разобраться
И тихо вскрикнул: «Сталин — голова!»

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке
И в кителе идете на парад.
Мы рубим лес по-сталински, а щепки,
А щепки во все стороны летят.

Живите тыщу лет, товарищ Сталин,
И пусть в тайге придется сдохнуть мне,
Я верю, будет чугуна и стали
На душу населения вполне.

1959

 

ОКУРОЧЕК

Из колымского белого ада
Шли мы в зону в морозном дыму.
Я заметил окурочек с красной помадой
И рванулся из строя к нему.

Баб не видел я года четыре,
Только мне, наконец, повезло.
Ах, окурочек, может быть, с Ту-104
Диким ветром тебя занесло.

И жену удавивший татарин,
И активный один педераст
Всю дорогу до зоны шагая, вздыхали,
Не сводили с окурочка глаз.

С кем ты, стерва, любовь свою крутишь?
С кем дымишь сигареткой одной?
Ты во Внукове спьяну билета не купишь,
Чтоб хотя б пролететь надо мной.

В честь твою заряжал я попойки
И французским поил коньяком,
Сам пьянел от того, как курила ты «Тройку»
С золотым на конце ободком.

Проиграл тот окурочек в карты я,
Хоть дороже был тыщи рублей.
Даже здесь не видать мне счастливого фарта
Из-за грусти по даме червей.

Проиграл я и шмутки, и сменку,
Сахарок за два года вперед.
Вот сижу я на нарах, обнявши коленки,
Так как не в чем идти на развод.

Пропадал я за этот окурочек,
Никого не кляня, не виня,
Но зато господа из влиятельных урок
За размах уважали меня.

Шел я в карцер босыми ногами,
Как Христос, и спокоен, и тих.
Десять суток кровавыми красил губами
Я концы самокруток своих.

— Негодяй, ты на воле растратил
Много тыщ на блистательных дам!
— Это да, — говорю, — гражданин надзиратель,
Только зря, — говорю, — гражданин надзиратель! -
Рукавичкой вы мне по губам.

1965

 

Анри Волохонский (1936-2017)

РАЗМЫШЛЕНИЕ

В картину мира всякий раз
Мы напрасно вписываем Духа:
Сверкает с неба звездный глаз
Порхает маленькое ухо...

— Но милый мой к чему же странность —
Души означенной как данность
Тревожный сон Боготворить?
— За давностию дел Творец устав творить
Удел стареть переложил искусству
Устав его стал ныне так высок
Что даже в основании песок —
Мы только тыквы сумеречный сок
Дерзаем предложить надтреснутому чувству
Чтоб горечь невозможную пия
Пыхтела Ева и шипел Змия.

1967

 

СОНЕТЫ О ЧАЙНИКАХ

ЧАЙНИК — ЧАЮ

Торжественный сосуд для аромата
Я, Чайник, — храм, ты Чай в нутре моем
Во мраке сферы паром напоен
Рождаешься с фонтаном цвета злата.

Взлетишь, журча, так словно мы поем
Наполнишь чаши влагой горьковатой
И вот уже пуста моя палата
И хладен мой сферический объем.

Пусть так — но тайну моего рожденья
Мне много раз дано переживать
Я глиной мог бы где-нибудь лежать

Кого ж благодарить за наважденье
Кто дал мне жизнь, кто дал мне наслажденье
Тебя во мне назначив содержать?

 

ЧАЙ — ЧАЙНИКУ

Знай — Мастер тот, кто ловкими руками
Великолепной формою облек
Мои дары, на глиняные ткани
В огне накинув пламенный венок

В глазурный блеск преобразив песок
В цветах стекла взрастив растертый камень,
Закончил труд и на ковре прилег
Меня смакуя мелкими глотками

И вот тебе ответ на твой вопрос —
Кто ведают меня — те и тебя творят
Ты дивен друг, твой гордо вздернут нос

Как вензель крышечка, твоя как крендель ручка
Мужи безмолствуют, а дамы говорят:
«Какая прехорошенькая штучка».

26 апреля 1971

 

СОНЕТ

Стих голубь соловья свинцовым бликом
Голубка соловья — глубокая вода
Плыви туда туманом в никуда
Вдоль голубых сирен пернатых ликом

Пусть всхлипнет гонг и булькает дуда
На дне ручья прощальным звуком тихим —
Не вспомнит их ни серебром ни лихом
Пустая память — белая слюда

И белый лотос вздутый корень чей
Волынка памяти его вкусившим
Дурной турнир с персоной без речей
Сплясать вничью с полусловесным бывшим
Не искусит — как соловей ничей
В свинцовом горле славословьем плывшим

 

 

Эдуард Лимонов (1943-2020)

***
Я в мыслях подержу другого человека
Чуть-чуть на краткий миг... и снова отпущу
И редко-редко есть такие люди
Чтоб полчаса их в голове держать

Все остальное время я есть сам
Баюкаю себя — ласкаю — глажу
Для поцелуя подношу
И издали собой любуюсь

И вещь любую на себе
Я досконально рассмотрю
Рубашку я до шовчиков излажу
и даже на спину пытаюсь заглянуть
Тянусь тянусь но зеркало поможет
взаимодействуя двумя
Увижу родинку искомую на коже
Давно уж гладил я ее любя

Нет положительно другими невозможно
мне занятому быть. Ну что другой?!
Скользнул своим лицом. взмахнул рукой
И что-то белое куда-то удалилось
А я всегда с собой

 

***
— Кто лежит там на диване — чего он желает
Ничего он не желает а только моргает

— Что моргает он что надо — чего он желает
Ничего он не желает — только он дремает

— Что все это он дремает — может заболевший
Он совсем не заболевший а только уставший

— А чего же он уставший — сложная работа
Да уж сложная работа — быть от всех отличным

— Ну так взял бы и сравнялся и не отличался
Дорожит он этим знаком — быть как все не хочет

— А! Так пусть такая личность на себя пеняет
Он и так себе пеняет — оттого моргает

Потому-то на диване он себе дремает
А внутри большие речи речи выступает

 

***
Что. чего еще не можешь
ты на русском языке
Не могу еще на русском
что пришедшая любовь
Не могу еще на русском
что она меня поит
только только говорю я
что безлюбие болит

 

Неофициальная поэзия


Владислав Дрожащих (30.03.52)

СОСИСКИ НА ПРОГУЛКЕ

в саду на скамейке сидели сосиски,
одна — в телогрейке, одна — по записке,
одна — в тюбетейке, одна — без прописки,
в саду, на скамейке, без порта приписки.

в саду на скамейке, завернуты в шали,
сидели сосиски, газеты читали.
читали журналы, читали записки
и в шахматный вестник влюблялись сосиски.

а в этих журналах, а в этих газетах,
а в этих записках, а в этих офсетах —
сосали присоски, клепали приписки,
трепали прически и черные списки.

а мимо наряд проходил из химчистки,
наряд из участка, наряд одалиски.
наряд — на аллейке, наряд — у скамейки.
наряд без собаки, наряд без копейки.

меняя кокарду, меняя наряд,
по саду ходил за нарядом наряд.
к сосискам наряд обратился — друзья!
в саду без наряда влюбляться нельзя!

поэтому разом в порядке охраны
скамейки сдвигаются в дальние страны.
сдвигаются сроки, фонтаны, супруги,
и дальние страны сдвигаются в угол.

а мимо угольник в тоске проходил,
по делу в суде из гостей проходил.
а мимо угольника дальние страны
сдвигались, чтоб кануть в грибные туманы.

угольник кричал: — закругляйтесь, сосиски!
без лески, без ласки, без фаски, без риски.
наряд наряжался, угольник углил,
и каждый сдвигался, кто в сад заходил.

в саду на скамейке, как в юрте монгол,
читали сосиски про то протокол!
в саду угловатом, в саду без запинки,
в саду без зарплаты и без осетринки.

 

Юрий Асланьян (5.02.55)

БИБЛЕЙСКАЯ БАЛЛАДА

Проволоку лесоповальной зоны
брали чисто и наверняка
двое заключенных в черном, как вороны,
распластавшись в ножницах прыжка.
И хоть в подсумке хватит пуль на всех,
не тяжелей закона магазины:
мне первый выстрел надо сделать вверх,
чтобы потом не промахнуться в спины.
Заросли густы и высоки,
в зарослях бежать — нужна сноровка.
Мне стрелять с колена не с руки,
впрочем, и с руки стрелять неловко.
Я настиг сбежавших у ручья
и сказал им: «Граждане, стоять!
Все равно — не пуля, так статья —
всем троим свободы не видать!»
«Побежишь, когда захочешь пить, —
процедил сквозь зубы старый бич, —
чистая вода здесь. Может быть,
сам попьешь, если сумел настичь?»
Показал мне зубы бич, спустив,
как с цепей, прокуренную стаю...
...Я был молод и самолюбив,
глуп я был, как нынче понимаю.
И я лежа — за глотком глоток —
выпил чашу беглого суда...
По законам каторжных дорог
мертвой стать могла моя вода.
Был бы бог, то я бы попросил,
чтоб библейскими законы были —
я бы мог убить, но не убил,
и меня могли убить, но не убили.

 

Виталий Кальпиди (18.05.57)

***
Когда я спрыгну в полотно с того конца иглы,
которая влачит меня внутри железной мглы,
когда я спрыгну в полотно, неведомое мне,
где я согрею сам себя на собственном огне,
я не успею крикнуть вам, что смерти больше нет,
я не успею — не смогу, и в этом весь секрет,
но если силы накоплю, то вам издалека,
слегка воздуси шевельнув, махнет моя рука.
И я забуду вашу речь, громоздкий ваш язык,
и перестану вас стеречь, как на земле привык.
Когда ж я буду воскресать, увитый темнотой,
я в этой пытке позабыть успею голос свой,
и я забуду даже мать и дочь, и дождь, когда
моя любимая была нежнее, чем вода,
когда гусиной кожей рук она меня сплела
и размягчила, накалив до белого бела.
И я опять из тишины в молчание пойду,
к губам приставив кулачок, изобразив дуду.
Вокруг раскинется ландшафт. Диктаторы, жлобы
и дети станут мне шептать на ухо жалобы,
и я их выслушаю вновь и покормлю землей
той самой, что еще вчера сомкнулась надо мной,
где ящерка бежит в нору, отбросившая хвост,
который бьется, точно кисть в отсутствующий холст.
И я воскресну кое-как: неловко, кое-как,
с горы мне свистнет в добрый путь готовый к пиву рак,
и небо плюнет синевой в мои зрачки, и я
опять попру за перевал земного бытия.
За то, что я вас не любил, ответил я суду,
и он назначил мне идти, и я опять иду,
превозмогая полуболь, истому и восторг,
который, пожалев меня, пихнул в ладошку Бог.

* * *
Ты сидишь, напрягая ментал,
твой зрачок синевой заливает
пол-лица, пятипалый коралл
неизвестный мне жест изгибает.

Ты зажала в губах поцелуй
а) как веточку, б) как мышонка,
что пищит, точно радиобуй,
монотонно и звонко.

Ты живешь на великой земле,
на великой планете, откуда
в синтетическом жидком нуле
первородного блуда

отлетают с большой частотой
далеко не прозрачные души.
Слушай, ангел скукоженный мой,
их морзянку, пожалуйста, слушай.

И, хотя невозможно извлечь
ничего из такой кагебешни,
все равно ты подслушаешь речь
тишины, от которой не легче,

но полнее становится звон
этой коми-пермяцкой долины,
где пикируют стаи ворон
в пухогон тополиный.

Ты опять не смогла распознать,
почему мы живем, а не таем,
а во сне, когда надобно спать,
мы не спим, а летаем,

т.е. просто сжимаем в руках
первобытные прутики страха,
как в росе, просыпаясь в слезах
(этим и отличаясь от праха).

Твой ребенок из сладкой слюны
выдувает спектральные сферы,
и они перенаселены
углекислой твоей атмосферой.

И в конечном итоге сполна
ты уже на земле получила,
и не так уж она холодна,
если честно, могила.

Набирайся сиреневых сил,
запасайся тоской благодатной.
Ну, подумаешь, нравится мир.

Нам пора возвращаться обратно.

* * *
Последними гибнут осенние осы. Осыпанный
наполовину лесок — их прибежище. Божемой,
они, разноцветным нектаром не будучи сытые
почти никогда в этой маленькой жизни, встревожены

полетом в посмертье: в свой рай насекомый, что сотами,
как кафелем сладким, наверное, все-таки выложен;
они улетают не клином, а дикими сотнями,
усатые вжикалки — жалкие, сладкие, рыжие.

Шуршит, осыпаясь, труха иневатого синего
(читай: синеватого инея) — травы истроганы
иголкой невинности савана этого мнимого:
ведь он осыпается, ибо зеленые — вздрогнули.

Вот ос и осыня любовь замышляют последнюю,
а ну, торопитесь, о музы щербатого Осипа,
а ну, накалякайте быстро жужжалку-наследника,
пока еще осень в вас снегом с размаху не бросила —

молчат, осыпаются крыльями, ножками, кольцами,
что к жопкам осиным под видом тельняшки пришпилены.
Беру насекомые дольки замерзшими пальцами
и в пыль превращаю почти что уже без усилия.

1992

Адрес:
«Человек. Мир. Гнозис»
сайт о духовном Пути
mir-gnozis.ru
Яндекс.Метрика ; Рейтинг@Mail.ru Счетчик ИКС